Богомолье
76 на домъ царской кормилицы, пустой теперь, а хвалитъ нашу телѣжку: никто нонче такой не сдѣлаетъ! Горкинъ велитъ Ѳедѣ записать — просвирку вынуть за упокой рабы божіей Евдокеи и за здравіе Антропа. Соломяткинъ благодаритъ и желаетъ намъ часъ добрый. Солнце начинаетъ клониться, но еще жжетъ. Темные боры придвинулись къ дорогѣ частой еловой порослью. Пышитъ смолистымъ жаромъ. По убитымъ, горячимъ тропкамъ движутся богомольцы — одни и тѣ же. Горкинъ похрамываетъ, говоритъ — квасъ это на ноги садится, и зачѣмъ-то трясетъ ногой. На полянкѣ, въ елкахъ, онъ присѣдаетъ и говоритъ тревожно: „что-то у меня съ ногой неладно?" Велитъ Ѳедѣ стащить сапогъ. Нога у него синяя, жилы вздулись. Онъ валится и тяжело вздыхаетъ. Мы жалостливо стоимъ надъ нимъ. Антипушка говоритъ — не иначе, надо его въ телѣжку. Горкинъ отмахиваетъ — хоть ползкомъ, а доберется, по обѣщанію. Антипушка говоритъ — кровь бы ему пустить, въ Пушкинѣ бабку найдемъ, либо коновала. Горкинъ охаетъ: „не сподобляетъ Господь... за грѣхъ мой!“ Мечется головой по игламъ, жарко ему, должно быть. А отъ ельника — какъ изъ печи. И все стонетъ: — За ква-асъ ... на сухарикахъ обѣщался потрудиться, а мурцовки захотѣлъ, для мамо-ну... квасомъ Господь покаралъ... Домна Панферовна кричитъ: — Кровь у тебя замкнуло, по жилѣ вижу! Какую еще тамъ ба-бку... сейчасъ ему кровь спущу!.. И начинаетъ ногтемъ строгать по жилѣ и разминать. Горкинъ стонетъ, а она на него кричитъ: — Что-о?.. храбрился, а вотъ и пригодилась Панферовна! Ничего-о, я тебя сразу подыму, только дайся! И вынимаетъ изъ саквояжа мозольный ножикъ и тряпочку. Горкинъ стонетъ: